Дали. Божественный и многоликий

Добавьте в закладки эту страницу, если она вам понравилась. Спасибо.

О жизни Дали в эмиграции, его литературном творчестве, о несостоявшейся встрече с Бретоном, который нарек его Деньголюбом; о новых меценатах супругах Морз; о работе Дали в кино, рекламе и книжной графике, а также в театре

Каресс Кросби, большая почитательница таланта Сальвадора Дали и, как мы знаем, любительница суетно-богемного образа жизни, уехала из Парижа в Соединенные Штаты в 1936 году. Оказавшись в родном краю, она не изменила привычному образу жизни: коллекционировала знаменитых людей, устраивала для них вечеринки, а для загородного отдыха приобрела усадьбу в штате Вирджиния, соблазнившись еще и тем, что раньше, в XIX веке, она принадлежала не кому иному, а Томасу Джефферсону, третьему американскому президенту, автору Декларации независимости США. Это был, по описанию очевидцев, типичный американский большой дом с колоннами, к подъезду которого вела аллея вязов. Окруженная полями и лесами старинная усадьба редко пустовала. Когда по приглашению хозяйки в Хэмптон-Менор (так называлось поместье) прибыли супруги Дали, там уже гостил известный Генри Миллер, работавший здесь над второй частью своего романа "Тропик Рака". Была тут и писательница Анаис Нин, написавшая предисловие к этому произведению. К своим тридцати шести годам она успела написать только роман да поэму, зато неустанно вела день за днем дневник, куда скрупулезно заносила свои наблюдения за многими известными людьми. Подробности жизни супругов Дали в этом доме известны в основном из этого источника.

Дали писал здесь не только картины (самой известной из созданных в гостеприимном поместье Хэмптон-Менор стала "Вечерний паук сулит надежду"), но и работал над книгой, так что оказался в среде гостящих тут литераторов как бы коллегой. Идея написать художественные мемуары созрела у него раньше. На вилле Шанель, а затем в Аркашоне Дали тщательно обдумал и составил план книги, названной "Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим", которую мы часто цитировали в предыдущих главах.

Когда я впервые прочел это произведение, меня просто потрясла литературная одаренность Дали. Драгоценной россыпью рассыпан по страницам неиссякаемый юмор вместе с точными наблюдениями. Эпизоды раннего детства описаны так ярко, будто автор только вчера был маленьким мальчиком. Да что там! Мы ведь уже говорили, что он помнил отчетливо свою внутриутробную жизнь!

Образный литературный язык, местами столь же виртуозный, как и его кисть, дает возможность читателю ознакомиться не только с историей жизни тридцатишестилетнего художника, отчасти правдивой, отчасти вымышленной, точнее, приправленной взлетами неуправляемой фантазии, но и получить истинное наслаждение от непередаваемо притягательного стиля книги, наполненной яркими сравнениями, меткими метафорами и прекрасно проиллюстрированной, — виртуозная графика мастера является и вкусной приправой, и самодовлеющей ценностью, которую трудно переоценить.

События своей жизни автор причудливо переплетает в художественной ткани повествования, не заботясь о хронологии (даты неточны и перепутаны), тем самым образуя элемент волшебной сказки. Книга наполнена великолепными диалогами, мягкими и ироничными образами известных людей, с кем его сталкивала судьба; в ней нет того угнетающего драматизма, каким пытаются увлечь зачастую иные авторы биографий, — она легка, непринужденна, светла и прозрачна, несмотря на серьезные иной раз, требующие глубоких раздумий, темы. Словом, дорогой читатель, если ты еще не читал "Тайной жизни Сальвадора Дали, написанной им самим", обязательно прочти, если хочешь познать феномен Дали в его собственном освещении. Аакон Шевалье, известный в Америке переводчик французских романов, переводивший рукопись с французского на английский, вынужден был изрядно потрудиться, настолько своеобразен был язык автора, страдавшего к тому же ненормативной орфографией. Достаточно взглянуть на любую страницу авторской рукописи, чтобы понять, с какими трудностями столкнулась прежде переводчика Гала, которая взялась отредактировать и переписать набело сочинение своего мужа. Книга, снабженная не только графикой мастера, но и множеством фотографий и репродукций, а также хвалебными об авторе высказываниями таких известных людей, как Пикассо и Фрейд, вышла в свет в 1942 году и мгновенно стала бестселлером. Свою роль в этом, конечно же, сыграла известность Дали как художника, привнесшего в культурную жизнь Америки моду на сюрреализм, но и художественные достоинства оригинальной мемуарной книги также понравились американцам. Правда, записные критики не увидели в ней того, что привыкли наблюдать у мэтров современной литературы — Гертруды Стайн, Джойса и Хемингуэя, — поэтому рецензии были кислыми, а Джордж Оруэлл, автор знамени-той антиутопии "1984", вообще назвал эту книгу "зловонной", наполненной лишь "сексуальными извращениями и некрофилией". Более подробно оценки "Тайной жизни" современниками даны в книге Я. Гибсона "Безумная жизнь Сальвадора Дали".

Вдохновленный успехом "Тайной жизни" Дали решил попробовать себя на литературном поприще уже в качестве романиста. Для этого он осенью 1943 года уехал в Нью-Гемпшир, где на границе с Канадой было поместье другого его мецената маркиза де Куэваса. Мы не будем очень подробно останавливаться на этом произведении, с легким сердцем отправляя любопытствующего читателя к русскому его переводу в журнале "Урал" за 1993-й, кажется, год. Но в двух словах скажем, что этот роман гораздо слабее в художественном отношении "Тайной жизни", и любопытен попыткой автора выявить заявленную в предисловии взаимосвязь между садизмом и мазохизмом через главную героиню Соланж де Кледа. Образованный из фамилии героини термин "кледализм" (дословный перевод с французского — "ключ к Дали") означает у автора "ощущение боли и удовольствия через абсолютное отождествление с объектом". Мысль для автора не новая, иными словами он говорит о том же и в поэме о святом Себастьяне, и в тексте "Любовь" из книги "Видимая женщина".

Когда я читал этот роман, у меня создавалось впечатление, что это французская классика конца XIX века или того раньше. Вскоре начинаешь замечать, как завораживает это чтиво, как приятно погружаться в ироничные салонные разговоры и вместе с курильщицами опиума фантазировать на эротические или иные близкие темы, как растекается, подобно тем самым знаменитым далианским часам, само понятие времени — оно становится слоистым и растянутым, подобным струящемуся из кальянов дыму.

Здесь много ассоциативных погружений автора в свое прошлое, и они легко вычитываются, если знать его биографию. Особенно яркий ностальгический след оставлен Лоркой. Помимо образов из "Оды Сальвадору Дали", там и тут встречаются аллюзии на стихи из "Цыганского роман-серо", да и главная героиня Соланж де Кледа своими разговорами о том, что ее ждет после смерти, — растекание плоти с мерзкими подробностями (зловонная жижа, слизь и тому подобное), напоминает о погребальных представлениях погибшего поэта.

Есть здесь и чисто далианские "штучки" из области сюрреалистического дизайна. Одна из героинь, например, приходит покупать автомобиль и говорит удивленному продавцу: "Я куплю этот автомобиль лишь в том случае, если вы его оденете". И в продолжение этой темы идет рассуждение о том, как хорошо было бы ввести моду на одежду для машин — весеннюю, летнюю, осеннюю и зимнюю... Можно представить, как хорошо смотрелся бы кадиллак с откидным верхом из оленьей шкуры и в накидке из норки для капота где-нибудь в Ленинграде на фоне зимнего пейзажа. Хорошо бы, но жителей нашего города удивила бы накидка из норки, в те времена принято было в зимнюю пору укрывать капоты машин обыкновенными ватниками.

К сожалению, у нас нет возможности сделать подробный анализ этой книги, а хотелось бы, если учесть, что здесь в той или иной степени объясняются сексуальные и психические комплексы нашего героя. Как и его героиня, которой автомобиль кажется неприлично раздетым, приученная спать лишь во что-нибудь одетой и только защищенным одеждой телом согревать в постели свою мать, Дали также не любил ни с кем, кроме Галы, физических контактов, и в этом смысле был человеком в футляре.

Но вернемся к дневнику Анаис Нин. Дали при первом знакомстве показался ей заурядным испанцем, но только с очень длинными усами, а Гала — просто хорошо одетой дамой бальзаковского возраста. Ничего особенного в супружеской паре не примечалось, да и держались они в незнакомом месте как-то скованно, но в то же время они казались единым целым: и сидели рядышком, и взглядами искали друг у друга поддержки. Но это было первое и весьма обманчивое впечатление. Очень скоро Гала всех в этом доме расставит по своим местам, каждому определит свою функцию в главном деле ее жизни — обеспечить творческий процесс мужа с максимальными удобствами и устоявшимися привычками. Причем, как пишет Нин, она делала это без всяких эмоций, с жесткой последовательностью и без всяких улыбок и экивоков. Библиотека стала святым и оберегаемым местом — там теперь работал "малыш" Сальвадор, и доступ всем прочим туда был окончательно закрыт. Зато каждый обитатель поместья ежедневно получал ненавязчивые поручения от мадам Дали. "Не могли бы вы, — обращалась она, например, к той же Анаис Нин, — перевести ту или иную статью?" С английским у супругов было пока плоховато, и если Гала позже, хоть и с неизживаемым русским акцентом, но вполне прилично общалась на английском, то малыш Дали за все восемь лет жизни в Америке так и не научился говорить на языке саксонского племени, ему постоянно требовался переводчик, а им чаще всего была, конечно же, Гала. Или она обращалась к хозяйке: не могла бы Каресс перепечатать на машинке очередную главу "Тайной жизни"? И та безропотно садилась на пол (была у нее такая привычка — сидеть на полу) и стучала на машинке. Или Гала просила того, кто собирался в город: захватите там для месье Дали то-то и то-то... Месье Дали действительно был погружен в работу, и обитатели дома видели его очень редко, лишь за общими трапезами, причем он вставал, как обычно, в шесть часов утра и до завтрака работал. Прогулками себя не баловал, хоть окрестности были весьма привлекательны, — некогда было, да и для него, как мы знаем, был люб единственный пейзаж — кадакесский.

Но тихая творческая жизнь в американской глубинке вскоре кончилась по очень банальной причине. Очередной, третий по счету, супруг Каресс мистер Янг напился и стал кричать, чтобы все убирались из его дома.

Реакция на это у гостей была слабая, но когда пьяный стал угрожать, что уничтожит картины Дали, супруги перепугались, быстренько упаковали драгоценные холсты и укатили в Вашингтон. А Нью-Йорк тем временем принимал все новых и новых беженцев из Европы, и среди них объявилось много знакомых. Приехали Андре Бретон, Ив Танги, Фернан Леже, Марк Шагал, Ман Рей, а также Макс Эрнст, которого тотчас по прибытии в Америку посадили в тюрьму как шпиона. Америка была в состоянии войны с Германией, и немец — чистый немец, а не еврей — показался властям подозрительным. Если бы не вмешательство Пегги Гугенхайм, влюбившейся в красавца блондина Макса, сидеть бы ему и сидеть. Вскоре они поженятся, и Эрнст, таким образом, станет мужем одной из самих богатых женщин мира и будет жить в особняке на Ист-Ривер с великолепной мастерской. Пегги была страстной собирательницей современной живописи, и она вспоминала, что в Париже приобретала картины десятками в день у мало тогда известных художников. Собранную таким образом коллекцию ей удалось вывезти из Европы в Америку, где она стала основой для музейной экспозиции Фонда имени Соломона Гугенхайма, дядюшки Пегги. Сердобольная, опекавшая модернистов, Пегги не оставила в беде и Бретона, приехавшего за океан с женой и ребенком практически нищим. Она давала ему по двести долларов в месяц, чтобы он мог хоть на что-то существовать. Он и здесь не изменил своим привычкам: эмигрантские собрания с ритуальными сюрреалистическими играми, сочинение стихов и манифестов. Он пытался привить и развить здесь свой исконный правоверный сюрреализм, отличный от далианского. Ему активно помогали в этом Макс Эрнст и Марсель Дюшан, однако для американцев сюрреализм уже навечно слился с именем Сальвадора Дали, поэтому в Америке Дали мог с полным основанием говорить: "Сюрреализм — это я!" Что он и делал.

В "Дневнике одного гения" Дали пишет, что по приезде Бретона в Штаты он ему позвонил с предложением о дальнейшем сотрудничестве, и они договорились о встрече, однако в тот же вечер художник узнал, что Бретон вновь распространяет слухи о его якобы профашистских взглядах. Поэтому Дали на эту встречу не пошел и больше с ним тесно не общался. Эпоха их дружбы и активного сотрудничества на ниве сюрреализма завершилась. Бретон считал Дали предателем, опорочившим светлые идеалы сюрреалистической революции, ему горько было сознавать, что здесь, в Америке, Дали полностью перетянул одеяло на себя, приватизировал, можно сказать, сюрреализм, сделал источников доходов, и очень немалых. Он составил из двенадцати букв имени и фамилии нашего героя анаграмму АВИДА ДОЛЛАРС, то есть жаждущий долларов, иначе говоря, Деньголюб. Позже Бретон порвет и с Максом Эрнстом, также, по его мнению, обуржуазившимся, пригревшимся в юбках Пегги. Он так и остался на развилке дорог — сюрреализма и троцкизма, которые, несмотря на усилия Троцкого и Бретона, так и не соединились. В 1939 году они выпустили в Мехико манифест "За независимое революционное искусство" и создали Союз независимого революционного искусства, Генеральным секретарем которого стал Бретон. Однако их детище в условиях грянувшей войны оказалось мертворожденным, не способным со знаменем в руках выйти на тропу мировой революции. После убийства Троцкого, которого Бретон оплакивал, и ухода жены Жаклин патриарх европейского сюрреализма уходит в тень и теряет былое влияние. Он остался один, без семьи и близких друзей. Знакомство с голубоглазой чилийкой Эльзой в 1944 году возвращает ему вкус к жизни, и он снова начинает писать стихи.

Дали же был востребован в Америке практически во всех сферах культуры — писал картины, книги, работал в театре и кино, подвизался в области книжной графики и рекламы.

Выставки в Нью-Йорке следовали одна за другой, но самая престижная и значимая была проведена в Музее современного искусства совместно с Хоаном Миро, земляком, помогавшим ему в свое время выбраться на большую дорогу. Декоративный и солнечный сюрреализм Миро не вызвал у американских искусствоведов особых восторгов, зато творчество Дали, названное одним из критиков "двадцатью тысячами вольт раскрепощенного воображения", вызвало у американцев в очередной раз острый ажиотажный интерес. На выставке, открывшейся в ноябре 1941 года, были представлены лучшие работы, созданные Дали за последние пятнадцать лет, начиная с его любимой "Корзинки с хлебом", написанной в 1926 году, и заканчивая картинами 1940 года "Два кусочка хлеба, объясняющиеся в любви" и "Старость, юность и детство". В ретроспективе были и такие шедевры, как "Постоянство памяти", оставшийся в собрании Музея современного искусства, "Предчувствие гражданской войны", "Африканские впечатления", "Призрак сексуального влечения". Очень важным следствием этой выставки было и то, что она была показана еще в восьми крупных городах Соединенных Штатов, жители которых сумели убедиться, что Дали не только экстравагантная личность, о чем они много знали из газет, но и гениальный живописец. Передвижной выставке сопутствовал и каталог, выпущенный тиражом в десять тысяч экземпляров.

Бретон недаром назвал Дали деньголюбом, он действительно ничем не гнушался, что сулило прибыль, — делал рекламные работы к парфюмерным изделиям, чулкам, галстукам и многому другому — не будем перечислять. Мягкие часы, насекомые, телефоны с омарами, костыли и многие другие образы из его картин перекочевали на рекламные стенды, страницы массовых изданий, киноэкраны, внедряясь таким образом в массовое сознание и становясь неотъемлемой частью американского образа жизни, точнее сказать, острой приправой.

Перебрались эти образы и на страницы проиллюстрированных Дали книг, среди которых необходимо назвать "Дон Кихота", "Макбет" и "Жизнь Бенвенуто Челлини". Некоторые исследователи, в том числе и Ян Гибсон, считают эти рисунки к книгам не творческими, но с этим нельзя согласиться. Обретя новую — графическую — форму, его прежние находки и достижения сумели обрести и новую жизнь в контексте литературного повествования, да и виртуозное мастерство Дали-рисовальщика всегда восхищает и несет эмоциональный заряд. А еще надо сказать, что живописный язык Дали, зависимый от его сверхразвитого образного мышления, в большой степени привержен описанию событий, что и замечательно "работает" в искусстве книжной иллюстрации.

Скажем немного и о его работе в театре. Накануне совместной с Миро выставки в Музее современного искусства Дали сделал костюмы и эскизы декораций для балета "Лабиринт" на музыку Франца Шуберта. Поставленный на тему античного сказания о Тезее и Ариадне на сцене "Метрополитен-опера" Леонидом Мясиным, тем самым, что ставил и "Вакханалию", балет не принес создателям громкого успеха в отличие от "Сентиментального диалога" — на тему стихотворения Поля Верлена. Постановка последнего была осуществлена на деньги маркиза де Куэваса, мужа внучки Ротшильда, балетомана, в имении которого, как помним, Дали писал роман "Тайные лики", на сцене Международного театра в Нью-Йорке осенью 1944 года. Для оформления декораций Дали позаимствовал из своей картины "Высвеченные удовольствия" сюжет с велосипедистами, едущими с камнями на головах. Композитор Пол Боулз остался очень недоволен оформлением спектакля, зато критики и публика были в восторге. "Нью-Йорк таймс" писала, что сцена расширила творческие возможности художника, дав простор его сюрреализму. Была восстановлена и "Вакханалия", но уже под первоначальным названием "Безумный Тристан". Самый значительный успех выпал на долю балета "Кафе Чинитас", поставленного также на деньги Куэваса. Темой стала андалузская народная песня о тореро, аранжированная в свое время другом Лорки композитором Лопесом Хульвесом, где в записи на пластинке партию фортепиано исполнил Лорка.

Уже после войны, в сентябре 1945 года, Альфред Хичкок пригласил Дали в Голливуд, чтобы он сделал за четыре тысячи долларов декорации для сцен ночных кошмаров в фильме "Очарованный" с Грегори Пеком и Ингрид Бергман в главных ролях. Художник со свойственной ему страстью и увлечением окунулся в работу и придумал сцену с висящими с потолка роялями и силуэтными манекенами, создававшими сюрреалистическую перспективу, но когда пришел на съемку и увидел вместо этого крошечные рояльчики и сорок карликов вместо манекенов, ему показалось, что он спит и видит самый настоящий кошмар — по-страшнее хичкоковских. Повторялась все та же история, что и с магазинной витриной и павильоном на Всемирной выставке. Уолт Дисней также пригласил Дали к сотрудничеству над проектом мультфильма "Судьба". Но и тут дальше пятнадцати секунд экранного времени, где обыгрывался двойной образ балерины и кубка, дело не пошло. Чрезвычайно важным для супругов Дали оказалось знакомство с Рейнольдом и Элеонорой Морз, молодоженами, настолько увлекшимися творчеством испанского сюрреалиста, что они стали его постоянными меценатами до конца жизни. И не только меценатами, но и друзьями, а Рейнольд Морз стал к тому же и дилетантствующим исследователем творчества великого сюрреалиссимуса.

Репродукцию первой купленной ими картины "Вечерний паук сулит надежду!" они увидели в "Тайной жизни" и приобрели подлинник по телефону у галериста Джорджа Келлера за шестьсот долларов. Келлер был малый не промах и предложил супругам к картине и раму черного дерева. Когда пришел счет, выяснилось, что рама стоила в два раза дороже картины. И хотя первый блин оказался комом, это не погасило их страстей по Дали. Следующим приобретением стала работа 1935 года "Археологическая реминесценция "Вечерней молитвы" Милле", а когда они познакомились и Гала предложила им за восемьсот долларов "Среднестатического атмосфероцефалоподобного бюрократа, доящего черепную арфу", Рейнольд стал колебаться из-за цены. Но его приятель, также покупавший картины Дали, сказал ему, что одно название стоит больше. Что верно, то верно. Художник давал своим произведениям зачастую длинные и образные, в духе сюрреалистической поэзии, названия, лишний раз доказывая поэтам, что и тут готов с ними посостязаться.

Первая встреча четы Морз с Дали и Галой произошла в гостиничном баре. Молодые супруги с восторгом объяснились в любви к картинам мастера, их восхищению не было предела. Разговор мог быть испорчен заданным некстати вопросом: а почему у Дали и Галы нет детей? Вопрос был бестактный, продиктованный, вероятно, озабоченностью Морза своим собственным, виртуальным пока, потомством, — они с Элеонорой недавно поженились. Дали, однако, не смутился и ответил, что будущее детей непредсказуемо, и ему кажется, что в этом смысле ему не дано испытать судьбу (о бесплодии Галы он, конечно, умолчал). И рассказал, как один из сыновей Пикассо в припадке безумия выскочил на улицы Парижа голым, и прибавил: "Если сын гения Пикассо был таким идиотом, представьте, что могло бы быть с моим сыном". Действительно, трудно представить. Этот рассказанный Дали эпизод с сыном Пикассо разбудил в моей памяти подобный же из жизни моего ныне покойного безумного друга Георгия. Он также в припадке сумасшествия вышел на центральную улицу нашего городка в чем мать родила с огромной церковной иконой в руках и едва не был сбит автомобилями.

Итак, супруги Морз станут отныне рьяными поклонниками таланта Дали, соберут к концу жизни огромную коллекцию работ Мастера, и Морз откроет музей его имени в американском городе Санкт-Петербурге. Они побывают и в Порт-Льигате после войны, чтобы воочию увидеть кадакесские пейзажи, получившие всемирную известность благодаря художнику, и будут помогать Дали во всем на протяжении всей его жизни, и навсегда останутся преданными друзьями.

Но были в их отношениях, если иметь в виду Галу, и некие двусмысленные сложности, о которых, ничтоже сумняшеся, поведал Рейнольд. Случилось это вскоре после знакомства, летом 1943 года. Гала пригласила в отсутствии мужа в номер фешенебельного отеля "Сент-Режи", где они с Дали обычно жили в Нью-Йорке, Рейнольда под предлогом просмотра рисунков. И она действительно показала эротические рисунки Дали, при этом молодой человек был поражен интимными и откровенно сексуальными подробностями графических листов мастера. Гала же, наоборот, была не только не смущена, но и комментировала рисунки, при этом говорила, что ее, Галу, хотел всякий, кто видел. Когда до Морза дошло, куда она клонит, он купил пару рисунков и, не обращая внимания на обещание Галы делать для него скидки в цене на картины мужа, поспешно ретировался. Гала сказала, якобы, ему и о том, что у нее с мужем не более чем деловые отношения, в нормальном смысле они вовсе и не супруги. Очень странное откровение! Если, конечно, Морз искренен. Неужели Гала для Сальвадора была лишь объектом для рукоблудия? Вряд ли. Для такой натуры, как Гала, мужчина нужен постоянно, и какой-никакой секс с мужем был ей необходим. Да и Дали, в неоткровенности которого обвинить трудно, писал и говорил о блаженстве близости с женой. А что касается рогов, то он сам себя величал королем рогоносцев, зная об этой слабости Галы. Так что если Гала и сказала такое Морзу, то это была наверняка уловка. Примерно то же самое, что и с Рейнольдом Морзом, произошло у Галы с сыном Макса Эрнста, красавцем Джимми. Она была потрясена его сходством с отцом и воспылала к нему еще и в ностальгическом порыве. Джимми, совсем еще молодой человек, также удрал, как и Морз, от ее домогательств. Она ему этого не простила и при очередной встрече обозвала дерьмом и другими нехорошими словами. Нимфомания Галы, о которой позже будут ходить легенды, с годами действительно возрастала, и она, как хищный и алчный зверь, бросалась на молодую мужскую плоть. Сексуальные пристрастия супругов усугублялись — Дали любил любить издалека, подгладывая и не прикасаясь, что до определенной степени и должно быть свойственно художнику. Помните женщин на полотнах Дега, подсмотренных, по его признаниям, за своими занятиями чуть ли не через замочную скважину? И правда, ни одна женщина не станет вести себя адекватно своей природе, особенно в ванной, если будет знать, что на нее смотрит мужчина. Потребность Галы в молодых мужчинах также вполне объяснима после ее вступления в бальзаковский возраст, который она всячески — с помощью диет, кремов, пластических операций и всего прочего — скрывала. Надо сказать, современники оставили нам не очень лестный портрет нашей героини. Анаис Нин писала в своих дневниках о Гале как эгоистичной, нетерпимой, бесцеремонной женщине, едкой на язык и никому ни в чем не доверяющей. Примерно то же говорят о ней и Морзы, причем Элеонора была поражена полным отсутствием в ней материнских чувств и ее негативным отношением к людям — она буквально в каждом видела потенциального врага либо обманщика. Морзы еще и жаловались, что за картины она заламывала такие цены, каких на тогдашнем американском артрынке не было. Но тут надо сказать, что и художников такого масштаба, как ее муж, в Америке тоже не было. Но Дали и Гала составляли единое целое, неразрывное и органичное, похожее на символы инь и янь, сплетенные в единый круг. Искрометный, темпераментный, полный огня и обаяния Сальвадор, способный увлечь, привнести в душу человека свет и радость, был в то же время совершенно беспомощным ребенком, когда дело касалось жизненных реалий, требующих от человека воли, крепости духа, терпения и житейской пронырливости. Зато у жены этих качеств было хоть отбавляй. Доминик Бона писала в своем романе о Гале: "У Дали душа Нарцисса — это одна из основных тем его живописи. Гала — зеркало, в котором Дали созерцает самого себя". И это очень справедливо. Причем с годами она становилась для художника не только зеркалом, но и иконой. Он боготворил ее, понимая, что без нее не добился бы такого успеха. Весь его жизненный уклад, направленный в первую очередь на творческий процесс, свято оберегался Галой. И не совсем потому, что его успех был залогом и ее обеспеченной жизни, — она оберегала его, как своего ребенка, опекала его, доставляла ему такой душевный комфорт, какой был необходим для творчества. Так что Элеонора Морз не совсем права, обвиняя Галу в отсутствии материнских чувств. Малыш Дали настолько сильно любил ее, что прощал ей и неизбежные колкости, и дурное настроение, и даже измены, — все это служило как бы острой приправой, допингом для его труда. А трудился он в Америке столь же упорно и вдохновенно, как и в Европе. Несмотря на объявленный разрыв с сюрреалистическими вывертами и переход на рельсы классического искусства, в его творчестве мало что изменилось — он использовал старые сюжеты, варьировал их, наращивая в то же время свое мастерство. Он словно играл им, наслаждался своим умением не только достигать в технике совершенства старых мастеров, но и превосходить их.

Он теперь не только знал об искусстве живописи абсолютно все, но и накопил достаточное количество известных только ему, созданных им секретов, о которых поведал в своей, также написанной в Америке, книге "50 магических секретов мастерства", изобилующей как весьма ценными для всякого художника практическими и в высшей степени оригинальными советами по технике живописи, начиная с выбора кистей, грунтов, свойств масел, лаков и разбавителей, смешения красок, правильного построения перспективного изображения и так далее, так и совершенно несерьезными, выдуманными пассажами, причем неискушенному читателю зачастую не понять, где у Дали насмешка и юмор, а где — серьезные размышления и советы.

Меня, например, привел в полное смущение совет иметь каждому художнику в своей мастерской паукариум. Что это такое? Дали советует сделать из ветки оливы (причем на ветке следует оставить несколько листочков, чтобы паук мог там прогуливаться) круг, вроде как для корзины, и заставить паука с помощью дрессировки свить в этой окружности паутину. И таких круглых паутин с пауками надо много — сорок, но в худшем случае хватит и пяти. И для чего они нужны? А для того, дорогой читатель, чтобы поставить их в ряд и смотреть через многослойную паутину на наполненный водой шарик, который отражает, точнее, собирает в себе видимый в окне любимый пейзаж художника на закате солнца. По мере того как чередуются стадии заката, пейзаж в шарике будет меняться от "рубиново-красного" до "цвета спелой вишни". И "вы почувствуете, — пишет Дали, — как вас обступают мягкие весенние сумерки, как они обволакивают вас, легко касаясь вашей головы..." Кроме этого, паукариум принесет и практическую пользу: паутина будет притягивать к себе и собирать пыль, не давая ей садиться на непросохший холст. И таких "советов" в книге достаточно, но тем не менее эта книга не станет лишней в библиотеке всякого художника — она вдохновляет и воодушевляет, передает тот благоговейный трепет и почти чувственную любовь автора к краскам и всему процессу живописного ремесла. Он с увлечением рассказывает, как должен сидеть художник перед мольбертом, с какой скоростью должна двигаться рука живописца, когда он пишет небо и передает на нем "неуловимую игру света, чем так славятся картины Дали", как создать гармоничную композицию, как научиться рисовать линии модели с помощью пропитанных маслом шнуров, раскладываемых на теле натурщицы; как смешивать краски, как располагать их на палитре, как писать самые тонкие детали и какими для это пользоваться подпорками и приспособлениями, как стать хорошим колористом, пользуясь только белой и черной красками, как исправлять на холсте ошибки с помощью картошки, а также для чего нужны живописцу лук и чеснок, как перевести рисунок на холст и многое, многое другое. Есть здесь и предостережения против тех или иных неверных способов или приемов, против тех или иных лаков, красок, разбавителей и прочее. Но самый главный секрет "состоит в том, что любой художник, мечтающий подарить миру шедевр, должен жениться на моей жене... Она будет боготворить вашу живопись больше, чем вы сами, при любом удобном случае смиренно предостерегая: "Смотри, как бы это не повредило твоей живописи", "Лучше не будем так делать: живопись может огорчиться"... Гала — это та, кто с нежностью, голосом, напоминающим звучание эоловой арфы, читает вам длинные русские тексты: всего Пушкина, которого ни ты, ни твоя живопись не понимаете, не зная русского языка, но монотонное звучание которого убаюкивает вас почти в объятиях друг друга... кроме того, ее поза "создает тишину", утоляет жажду и снимает тревогу..." И далее Дали с большой долей юмора описывает жизнь этого триединства — Галы, живописи и художника.

Да, действительно, далеко не всякому — ох не всякому! — досталась такая спутница жизни, как везунчику Дали. Она не только полностью освободила его от всех мирских забот, став его банкиром, квартирмейстером, адвокатом, любовницей и так далее, она была также и его музой, мечтой, вдохновением, идеалом, через нее, ее ауру, рвался он в заоблачный мир, достигал высочайшего творческого экстаза, подпитывался ее духовной энергией. Гала подпирала, подобно тому самому далианскому костылю, его природные дарования, не давала им упасть и исправно подбрасывала топливо в жаркую печь его неиссякаемого воображения и трудоспособности.

Недаром художник стал подписывать свои работы "Гала Сальвадор Дали" и говорил: "Я люблю Галу больше, чем отца, больше, чем мать, больше, чем славу, и даже больше, чем деньги". Без тени сомнения и не видя в том греха, он стал позже изображать жену в образе Мадонны на холстах с христианскими сюжетами.

Но, кажется, мы несколько увлеклись повествованием о Гале и не закончили рассказ о книге "50 магических секретов мастерства". Стоит ли говорить, что она блестяще проиллюстрирована автором: его виртуозные рисунки дополняют не менее образный текст и, без сомнения, подарят любому художнику очень приятные минуты, если он выберет свободное время и возьмет в руки это замечательное произведение, вышедшее, кстати, на русском языке повторно в 2002 году. В конце первой главы этой книги Дали приведена "Сравнительная таблица значимости художников, разработанная на основе анализа, проводившегося Дали в течение десяти лет". Творчество Леонардо да Винчи, Мейсонье, Энгра, Веласкеса, Бугеро, Дали, Пикассо, Рафаэля, Мане, Вермеера Дельфтского и Мондриана рассматривается по таким параметрам: техника, вдохновение, цвет, рисунок, талант, композиция, оригинальность, тайна и подлинность. Оценки всем вышеназванным живописцам Дали дает по двадцатибалльной системе. Себя в этой таблице он оценил ниже, чем Вермеера, Рафаэля, Веласкеса и Леонардо да Винчи и ни по одному из параметров высшего балла себе не поставил. Желающих ознакомиться с этой таблицей подробно отсылаем к вышеназванной книге либо к "Дневнику одного гения", где она также приводится. Весьма примечательны и рисунки, прослеживающие процесс работы над картиной "Атомная Леда". В образе Леды, конечно же, выступает Гала, представшая на картине действительно богиней, — ее обнаженное тело не вызывает эротических желаний, бесстрастным холодком скульптуры веет от Леды, вознесенной над всем материальным, словно в высшем мире божественных идей. Почему художник так назвал это полотно? Очередным наваждением Дали стал так называемый "ядерный мистицизм". После взрыва атомной бомбы в Хиросиме, потрясшего все человечество, Дали был также ввергнут в пучину ядерной лихорадки, но на умозрительном уровне. Он никогда не был чужд новым веяниям в науке и технике, всегда прислушивался и отзывался в своем творчестве на научные открытия, и факт взрыва чудовищной силы, порожденной невидимыми даже под микроскопом частичками вещества, показался художнику мистикой.

Так оно и есть на самом деле. В микромире полно мистических тайн и загадок. Если в макромире, например, положение и скорость любого тела в любой момент могут быть точно измерены, то место и скорость атомной частицы одновременно вычислены быть не могут. Физик Гейзенберг, которому принадлежит это открытие, назвал его соотношением неопределенностей и сделал вывод, что мир атома недоступен наблюдению, не будучи разрушенным. Картина микрофизических состояний предстает исследователю либо в корпускулярном, либо в волновом обличии. В первом случае познается энергия и скорость объекта наблюдения, во втором — место и время. "Если ставят эксперимент, — говорил Гейзенберг, — который точно показывает, где она (частица) находится в данный момент, то движение нарушается в такой степени, что частицу после этого нельзя найти снова. И наоборот, при точном измерении скорости картина места полностью смазывается". Нильс Бор, автор теории дополнительности, дает и такую формулировку: "Понятия частицы и волны дополняют друг друга и в то же время противоречат друг другу; они являются дополняющими картинами происходящего". И физическим законом провозглашалась не достоверность, а вероятность, не реальность, а возможность, "потенциально существующее".

Эйнштейн был не согласен с этими учеными. Для него постулат о "свободе воли" электрона был неприемлем, потому что колебал священный принцип причинности и взрывал гносеологию изнутри. Война умов длилась четверть века, и Эйнштейн в конце концов вынужден был признать подтвержденные математическими расчетами факты, но все равно величал Нильса Бора играющим в кости божеством и мистиком. Дали заглядывал, как и мы только что, в книги по ядерной физике, поэтому, конечно, знал строение атома. Его поразило, что вокруг ядра суетятся эти самые частицы, не соприкасаясь. Он с юности исповедовал теорию несоприкосновения тел, терпеть не мог физических контактов ни с кем, кроме Галы (о том же пишет и в романе "Тайные лики"). И то же самое существует в микромире! Мир материальный, оказывается, устроен на духовных началах!

И вот на принципе неприкосновения построена вся композиция "Атомной Леды", архисложнейшая, надо сказать, композиция. Чтобы ее построить, Дали пришлось обратиться за помощью к математику, румынскому князю М. Гике, который и помог рассчитать пропорции. Здесь впервые, как утверждал художник, море изображено парящим, оно не соприкасается с дном; также не соприкасаются Леда с лебедем и все прочие предметы и элементы картины.

На эту тему будет написана еще не одна работа: "Дематериализация носа Нерона", известная и под названием "Расщепление атома", "Равновесие пера", "Движущийся натюрморт", "Ядерный крест" и другие, а также "Мадонна Порт-Льигата", "Ультамариново-корпускулярное Вознесение", — но в этих и других, написанных на евангельские сюжеты, как бы объединяются темы атомной мистики и христианства, и об этом мы поговорим попозже.

В Америке был показан на выставке 1947 года лишь незавершенный эскиз "Атомной Леды", полностью работа будет завершена уже в Порт-Льигате. В эту картину Дали вложил излишне много кропотливого творческого труда, и это чувствуется в академической сухости деталей, да и лебедь кажется поэтому бутафорским. Лицо Галы, в отличие от тела, не совсем соответствует представлениям об античной красоте; в первом законченном варианте 1948 года Гала изображена блондинкой и без лебедя. Нет предметов на переднем плане и скал на заднем, отчего фигура в целом кажется более гармоничной.

Во второй половине 40-х годов Дали написал много портретов американских толстосумов. Играя безупречной техникой, он перегружал холсты многочисленными деталями, позволяя себе иной раз иронично, иногда подобно Гойе — с едким сарказмом изображать своих богатеньких персонажей. Но они не слишком обижались. Исключением стала княгиня Гурьелли, в действительности никакая не княгиня, а просто Елена Рубинштейн, держательница модного косметического салона. Так вот, ей портрет не понравился (она изображена в виде высеченного в скалах бюста с диадемой в волосах и несколькими ожерельями — в жизни она всегда носила на себе много драгоценностей), зато понравился сам художник, и они подружились. Он посвятит ей не одну страницу в своей книге "Неисповедимая исповедь". Она очень ловко умела воровать чужие дизайнерские идеи, поэтому обычно болтливый Дали старался при ней держать язык за зубами.

Не обижались богачи и на другие экстравагантные выдумки сюрреалиссимуса. Как-то в Лос-Анджелесе, где проходила очередная выставка Дали осенью 1941 года, было решено провести вечеринку на тему "Ночь в сюрреалистическом лесу" под предлогом сбора денег для бедствующих в эмиграции европейских художников. Для создания соответствующей обстановки Дали потребовались даже звери из местного зоопарка. Было приглашено много гостей, в том числе и голливудские звезды, приехал и Хичкок с женой. Во время ужина в имитированной пещере с потолком из мешковины на одного из гостей выпрыгнула с блюда живая, но облитая соусом, жаба. С ним чуть не случился инфаркт. Жизнь в Америке настолько обрыдла Дали, что он просто бредил родиной. И сразу после окончания войны хотел ехать домой, несмотря на предостерегающие письма Элюара, что в Европе разруха и голод и торопиться возвращаться не следует. Да и расчетливая, жадная до денег Гала хотела и дальше пожинать плоды неслыханной популярности мужа в "стране желтого дьявола".

Прошло еще целых три года после войны, прежде чем Америка отпустила блудного сына к родным пенатам. За время войны о художнике Дали в Европе стали забывать, его имя редко упоминалось в печати даже в Испании, теперь уже франкистской. Но в 1946 году каталонский писатель Хосеф Пла поместил в барселонском журнале "Дестино" статью под названием "Сальвадор Дали с точки зрения жителя Кадакеса", где смотрел на художника сквозь призму каталонского патриотизма, заявляя, что только ампурданец, знающий, что такое трамонтана и слепящий свет ампурданского солнца, способен сполна оценить Дали. Сделал он и восторженный анализ "Тайной жизни", запрещенной в Испании книги, которую Пла подсунул старший Дали.

В то время старик решил оставить нотариальную деятельность, и по этому поводу тот же журнал откликнулся статьей другого каталонского писателя и критика — Мануэля Бруне, напомнившего читателям, что предки Дали родом из Льерса, пристанища ведьм, чем наводит на мысль, откуда взялось колдовство картин сына почтенного нотариуса. Позже Мануэль Бруне поможет сестре художника написать мемуары, чем разгневает Дали, посчитавшего книгу сестры лживой и порочащей его имя, и он сделает фамилию писателя нарицательной и будет называть ему подобных брунеями.

Статья Хосефа Пла понравилась Дали, и он был очень рад, что таким образом готовится почва к его возвращению. Через тот же журнал он известил о своем намерении по возвращении домой выставить в мадридском Музее современного искусства семь или восемь работ из личной коллекции.

Летом 1948 года художник вместе с женой, не очень хотевшей покидать золотоносную Америку, сел на пароход и благополучно прибыл в Гавр, откуда сразу же выехал в Фигерас.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
©2007—2021 «Жизнь и Творчество Сальвадора Дали»